А Дуня шла, сосредоточенно рассматривая р а б о т у великих так, как она рассматривает работы своих коллег по училищу живописи. И только когда Хуан Гарригес привел нас в зал Иеронима Босха, я увидел в глазах дочери изумление и открытый, нескрываемый восторг. Босх написал триптих: мир - от его создания до Апокалипсиса. Если прошлое в шестнадцатом веке можно было писать гениально, то писать будущее, угадывая подводные лодки, атомные взрывы, межконтинентальные катаклизмы, - это удел провидца от искусства, это дар - в определенном роде - апостольский. Информация, заложенная в поразительной живописи Босха, настолько современна в своей манере, настолько молода, что можно только диву даваться, откуда т а к о е пришло к великому гению.

- А как тебе Гойя? - спросил я Дуню.

- Гойя - это Гойя, - ответила она, не отрывая глаз от Босха. - Им все так восторгаются, и так много о нем написано, и такая у него <Обнаженная Маха> - просто чудо, как написано лицо, и кожу он писал поразительно...

- А Босх?

- Для меня - это больше, чем Гойя.

- Почему?

- Потому, что раньше я не знала, что это возможно.

(Не в этом ли ответ на то, отчего молодежь стремится поступать в институты, связанные с тем, <что раньше было невозможно> - электроника, атом, революционная - в новом своем состоянии - математика? Я убежден, что форма преподавания гуманитарных дисциплин сейчас сугубо устарела, ибо преподаватели не стремятся по-новому н а й т и в поразительных по своему интересу предметах истории, экономики, географии то, что <раньше было невозможно>.)

...А потом мы пошли на уютную, тихую Санту-Анну и сели за столик пивной <Алемания>.

- Здесь определен распорядок дня раз и навсегда, - продолжал Кастильо Пуче, - в десять часов пьют пиво журналисты, которые пишут о корриде, - их Папа не очень-то слушал, они слишком традиционны и не ищут н е в о з м о ж н о г о. В час дня сюда приходят <ганадерос>, а к ним Папа прислушивался, потому что они знали истинный толк в быках.